Несмотря на абсолютный культ деда, сложившийся в нашей семье, мы – многочисленные внуки и внучки – называли его просто “деда Доня”. Был он с нами подчёркнуто сдержан, разговаривал как с большими, никого особо не приближая и не отдаляя.

Семейное дело

На рубеже 60-х годов дед работал председателем Зейского райисполкома. Все его дела казались мне наделёнными какой-то таинственной государственной значимостью. Даже если выполняемая работа была сугубо семейной, такой, например, как колка дров или копка картофеля, осенённая его присутствием, она сразу же приобретала другой, более весомый смысл.

Детей в его семье, в период с 34-го по 47-й годы, родилось семеро. Во времена моего детства из родительского гнезда разлетались последние – младшие. Но большой дом на Мухинской был для всех прибежищем при всех жизненных неурядицах, и при малейшей возможности все, даже давно выросшие дети, собирались под родительский кров.

Родом Евдоким Васильевич был из Иркутской области. Корни его уходили к русским поселенцам конца XIX века. Семейные предания гласят, что один из прадедов был богомазом – так в ту пору называли художников, писавших иконы. У детей и внуков откуда-то оттуда, из глубин прошлого, нет-нет да и выныривал дар Божий хорошего рисовальщика.

Лицом дед был смугл, в разговоре немногословен, ровен и внешне невозмутим.

Бабушка Наталья Васильевна была настоящая забайкальская казачка. Надо заметить, что племя забайкальских казаков было особое. Все лёгкие, жилистые. Лица, что говорится, кровь с молоком, с обязательными конопушками, а волосы рыжие в мелких кудряшках.

В гражданскую войну в тех местах во всей остроте развернулась драма междоусобицы, описанная Константином Седых в романе “Даурия”. А потому в каждой забайкальской станице считали, что роман автор писал с их земляков, не была исключением и бабушка.

Характер у неё был отчаянный, импульсивный и являлся полной противоположностью дедовскому. До курсов в Иркутске она умудрилась и в комсомол вступить, и в создании коммуны поучаствовать. Заправски играла на балалайке, дед же музицировал на гитаре, и здесь тоже сложился дуэт под стать семейному.

Они в одно время, в начале 30-х, учились в Иркутске: дед в университете, она там же, на учительских курсах. Где, вероятно, и познакомились.

Десять лет пути

Вот углубляюсь в прошлое и сам понимаю, как мало знаю о них: есть какие-то общие внешние контуры жизни, определяемые происходившими событиями. Но как трудно найти теперь в них внутреннюю суть, определявшую их стремления, взгляды, поступки.

Сопоставляя исторические коллизии, произошедшие с Россией в XX веке, с жизнью семьи, вдруг осознаю глубину оставленных ими шрамов. Вот лежит в документах “похоронка” на младшего брата деда – Ивана Васильевича, а погибло на войне двое братьев из трёх.

Прорисовывая генеалогическое древо семьи, расположил деда с бабушкой посредине, рассчитывая, что нас – их потомков, будет много больше, чем известных предшественников, и ошибся. Все семьи от начала прошлого века и до войны имели не меньше пяти детей, а у всех послевоенных семей в лучшем случае двое. Пришлось изменять конфигурацию древа, увеличивая площадь для пращуров, на которые оно и опиралось.

До войны дед с бабушкой жили в Забайкалье, где деда сразу же после окончания университета назначили директором школы. В войну служил политработником в части, стоявшей на границе с Монголией. Семьи комсостава жили там же в военном городке, расположенном в степи.

После демобилизации в 46-м году Читинским обкомом он был направлен заведующим отделом райкома в Тыгду. Потом были другие назначения и около десяти лет пропутешествовал он со всей семьёй по обширному Зейскому району: Чалбачи, Зея, Овсянка... Лишь в 57-м году вернулись в Зею, где впервые осели по-настоящему.

Лекция о шлюзах

Вспоминая Евдокима Васильевича, пытаюсь извлечь из памяти что-то наиболее характерное. Вот вспомнился примечательный случай...

Дед приехал на обед. К его приходу всегда заваривался свежий чай. У него был стакан с узорчатым бронзовым подстаканником, куда всегда по-гурански сначала наливалось молоко, а затем уже доливались заварка и кипяток. На столе обязательно были чёрный хлеб, сливочное масло, сахар или варенье и тонкая полукопчёная колбаска.

Этот рядовой эпизод запомнился тем, что за обедом дед сообщил о принятии окончательного решения строительства ГЭС. Я поинтересовался: что это такое? И он мне, четырёхлетнему (как я был горд!), начал объяснять принцип работы гидроэлектростанции. Я тут же огорошил деда вопросом: а если река будет перекрыта, то как же вверх по ней будут ходить катера? Он засмеялся и принялся растолковывать принцип работы шлюзов, используя макет из хлебной корочки.

Через три года, катаясь с мамой на теплоходе по Ладожскому озеру, мы будем подниматься в шлюзе Волховской ГЭС и тут передо мной вновь оживёт рассказ деда.

«Завидуйте нам! Завидуйте!»

Время его работы на посту председателя райисполкома было интересно и в какой-то мере судьбоносно для города и района. Шла напряжённая работа по подготовке обоснования строительства и проекта Зейской ГЭС.

Велись геологические изыскания. В городе базировалась крупнейшая геологосъёмочная партия, руководил которой Георгий Федосеев.

Для очистки ложа будущего водохранилища в верховьях Зеи организовывались леспромхозы. Исполняя решения XX съезда КПСС, велось укрупнение совхозов. Для расширения посевных площадей развернулись мелиоративные работы. На месте сегодняшних Северных электросетей началось строительство электростанции. В небе над Зеей появились самолёты Ан-2. Расширялась сеть дорог, связывающих населённые пункты района.

Врача Бориса Смирнова, имя которого носит больница, с дедом связывали скорее дружеские, чем служебные отношения.

Году в 73-м, придя на общешкольное пионерское собрание в нашу недавно открытую школу № 4, я неожиданно увидел в президиуме деда. Он выступал перед нами, рассказывал о времени и о себе, я очень волновался за него. Закончил он выступление строчками из стихотворения Роберта Рождественского. Недавно, разбирая записи деда, я наткнулся на краткий план того выступления, увидел выписанные чётким почерком позабытые строки:

Завидуйте нам! Завидуйте!

До самых седых волос,

Вы никогда не увидите,

Того, что нам довелось!

Завидуйте яростным

полуголодным,

Счастливейшим временам...

Пусть эти строки сегодня звучат несколько пафосно, но в них призыв не забыть или хотя бы постараться понять те непростые времена.

Светлая печаль

Старая часть зейского кладбища с каждым годом становится тише и таинственней. Чем больше здесь нашедших вечный покой, тем смиренней и покаянней чувствуешь себя перед временем, бродя в безмолвии от одного вечного пристанища родного человека к другому, ощущая всей сутью их незримое присутствие.

Стою перед небольшим памятником из серого гранита. На прикреплённой фотографии дед с трубкой. На ней он чем-то неуловимо напоминает Константина Симонова на известном снимке. Правда курящим я его не помню. Бросил он это бесповоротно после операции на сердце в 63-м году.

В марте 1965 года дед ушёл с должности, как написано в анкете, “по болезни”. Сейчас понимаю, что после смещения Хрущёва стали приходить новые люди, проводилась кадровая перетряска сверху донизу.

В последующем до 68-го года дед возглавлял районо, а затем ещё шесть лет до выхода на пенсию был там инспектором.

На пенсии он не сидел без дела и много читал. Вспоминаю сложенные по годам стопки “Нового мира”. Переживал уход из редакции журнала Александра Твардовского. Чтил маршала Георгия Жукова, храня первое издание его мемуаров. Книга в отличном кожаном переплёте, вышедшая в 69-м году, вся испещрена его карандашными пометками.

По городу он всегда ходил пешком, а на семейных торжествах крепким напиткам предпочитал не пользующееся в те времена популярностью сухое вино.

Евдоким Васильевич умер после изнурительной болезни зимой 1985 года. Уход его тяжело переживался семьёй, из которой вдруг словно исчез некий объединяющий стержень.

С того времени прошло больше четверти века, а светлая печаль всё живёт в наших сердцах.

Юрий Алексеев.

Фото из архива семьи АЛЕКСЕЕВЫХ.